Лолита. Владимир Набоков. Наталья Колесник. Речь перверта
Со-доклад на панельной дискуссии IV конференции УКПП «Клинический и прикладной психоанализ», 2-3 декабря 2017
Сегодня мы пробуем обратиться к литературному тексту, как клиническому материалу. Использовать Лолиту как повод размышлять об особенностях речи перверта.
Американский писатель Джон Апдайк сказал, что Набоков «вновь открывает нам нашу чудовищность» .
Славист Карл Проффер в своей книге «Ключи к «Лолите»» предупредил, что тот, «кто берётся за чтение автора-садиста вроде Набокова, должен иметь под рукой энциклопедии, словари и записные книжки, если желает понять хотя бы половину из того, о чём идет речь».
Мы в свете своих изысканий, также желаем понять и возьмем в помощь психоаналитические труды по перверсии и материалы клинических случаев.
Но сначала, предлагаю погрузиться в дух и слово автора. Вот стихотворение 1928 года, написанное Набоковым в Берлине за 27 лет до выхода Лолиты. По динамике переживаний героя и по структуре сюжета Лилит предвосхищает Лолиту так ярко и полно, что позволит оживить и развернет атмосферу всего романа, исчерпывающе воссоздаст ее сейчас:
Лилит
Я умер. Яворы и ставни
горячий теребил Эол
вдоль пыльной улицы.
Я шел,
и фавны шли, и в каждом фавне
я мнил, что Пана узнаю:
“Добро, я, кажется, в раю”.
От солнца заслонясь, сверкая
подмышкой рыжею, в дверях
вдруг встала девочка нагая
с речною лилией в кудрях,
стройна, как женщина, и нежно
цвели сосцы – и вспомнил я
весну земного бытия,
когда из-за ольхи прибрежной
я близко-близко видеть мог,
как дочка мельника меньшая
шла из воды, вся золотая,
с бородкой мокрой между ног.
И вот теперь, в том самом фраке,
в котором был вчера убит,
с усмешкой хищною гуляки
я подошел к моей Лилит.
Через плечо зеленым глазом
она взглянула – и на мне
одежды вспыхнули и разом
испепелились.
В глубине
был греческий диван мохнатый,
вино на столике, гранаты,
и в вольной росписи стена.
Двумя холодными перстами
по-детски взяв меня за пламя:
“Сюда”,- промолвила она.
Без принужденья, без усилья,
лишь с медленностью озорной,
она раздвинула, как крылья,
свои коленки предо мной.
И обольстителен и весел
был запрокинувшийся лик,
и яростным ударом чресел
я в незабытую проник.
Змея в змее, сосуд в сосуде,
к ней пригнанный, я в ней скользил,
уже восторг в растущем зуде
неописуемый сквозил,-
как вдруг она легко рванулась,
отпрянула и, ноги сжав,
вуаль какую-то подняв,
в нее по бедра завернулась,
и, полон сил, на полпути
к блаженству, я ни с чем остался
и ринулся и зашатался
от ветра странного. “Впусти”,-
я крикнул, с ужасом заметя,
что вновь на улице стою
и мерзко блеющие дети
глядят на булаву мою.
“Впусти”,- и козлоногий, рыжий
народ все множился. “Впусти же,
иначе я с ума сойду!”
Молчала дверь. И перед всеми
мучительно я пролил семя
и понял вдруг, что я в аду.
Берлин, 1928 год
Воспользуюсь предположением современного исследователя перверсии, психоаналитика Сержио Бенвенутто, который пишет в своей книге «Перверсии»: «если субъект выбирает перверсивное решение …, то при определенной критической дистанции … появляется возможность отбросить, поместить травму на сцену. Это немного напоминает Гёте, который смог освободиться от травмы, своего реального фиаско с Шарлоттой Буфф, написав Страдания молодого Вертера (неудачные отношения между Гёте и молодой девушкой, которую он встретил в Ветцларе, вдохновили его на написание романа в 1774 году). В книге как сам Гёте так и читатели получают удовольствие от того факта, что Вертер в конце концов убивает себя – и благодаря такому мазохистическому наслаждению, Гёте не только убивает себя, но также становится богатым и известным. Это как если бы в любом личном романе перверта страдающий главный герой забирает с собой как козел отпущения, всю боль субъекта – даже когда мазохистический субъект представляет свое собственное тело страдающему герою в качестве пушечного мяса».
Позволю высказать предположение, что Набоков эвакуировал свои перверсивные фантазии в Лолиту. И соприкосновение с текстом романа, возможно, имеет эффект, который аналитик переживает от соприкосновения с речью перверта.
Есть и другой взгляд на источники и достоверность материала, представленного в Лолите. Американский литературовед русского происхождения Семён Карлинский (Семен Аркадьевич Карлинский, род. в 1924 г. в Харбине), который является редактором издания переписки Владимира Набокова и Эдмунда Уилсона, считал, что роман «Лолита» обязан своим появлением анонимным сексуальным мемуарам «Исповедь Виктора X., русского педофила», специально написанным для Хэвлока Эллиса и его классической серии «Этюды сексуальной психологии». Генри Хэвлок Эллис (1859-1939), психолог и литературный критик, получил медицинское образование в Лондоне,был врачом, а затем отошел от традиционной медицины и потряс Викторианскую Англию своим семитомным энциклопедическим трудом «Этюды сексуальной психологии», отчего его и прозвали «английским Фрейдом». Именно французское издание книги Хэвлока Эллиса, где публиковались в качестве приложения эти мемуары, и получил Набоков от своего корреспондента в 1948 г.
Многие версии позволяют опираться на текст Лолиты, как на достоверный материал, описывающий перверсию. Предалгаю сфокусировать внимание на характерных особенностях его речи, если таковые существуют…
В попытке ответить на этот вопросы я опиралась на работу французского аналитика Урии Абдельаухеда «Тактильность речи. Перверт и сущность». Публиковалась во Франции в 2005 году, переведена Надеждой Кривулей http://www.psychoanalitic.com/blog/557-557.html для теоретико-интервизионого семинара по перверсии, работавшего в Киеве в 2015-2017гг.
Абдельуахед провел большую исследовательскую работу, опираясь на клиническую практику, и сформулировал идею о тактильности речи перверта. Он пишет: «В отличие от страдающего психозом, речь которого взята в разгуле значения, перверт имеет логически выстроенный язык. Однако эта логика, приходит в речь перверта, чтобы говорить о «безрассудстве желания», согласно выражению Пьеры Оланье: «Перверт – это тот, кто говорит рассудительно, иногда гениально, — о безрассудстве желания».
«Если невротик использует отрицание (la negation), как форму, вуалирующую бессознательную речь, перверт прибегает к непризнанию (le désaveu), которое позволяет ему представлять эротику в её наготе. … Можно сказать, что насилие целомудрия проистекает из соприкосновения с тем, что должно остаться сокрытым, и что речью перверта оказывается выставленным на всеобщее обозрение. Нагота – это изначальная природа. Этим перверт и совершает акт насилия против языка. Говорить разумно о «безрассудстве желания» есть насильственный акт перверта»,– пишет Адбельуахед об особенностях речи перверта.
Серджио Бенвенуто говорит об этом так:
«Многие перверты описывают удовольствие вызванное перверсивным актом, в гиперболических терминах: их оргазмы в обычных ситуациях не выдерживают сравнения с перверсивным удовольствием особого качества. Это восхитительное удовольствие подтачивается чувством опасности, трепетом, в котором переплетаются страх и чувственность.»
Абдельуахед ссылается на Ролана Барта французского философа-постструктуралиста и семиотика, говорившего, что « де Сад инвертирует фрейдовскую максиму, где он ставит сперму на место слова. По сути сперма становится телом слова. Слово испачкано спермой. Слово затрагивает, липнет, пятнает. В этот момент, то, что превозносится – не магия слова, а обнаженная сущность».
Ребекка Солнит (Rebecca Solnit), современный американский писатель, в статье о романе Набокова «Лолита» под названием: “Искусство правит миром, и это может сломать нас”, пишет:
«…читая «Лолиту», вам придется чувствовать себя на месте человека, который методично насиловал ребенка на протяжении нескольких лет. Можете ли вы читать «Лолиту» и отстраняться настолько, чтобы считать, то всё это просто сюжет и выдуманные герои? Думаете, что повествование не имеет никакого отношения к вашему собственному опыту?»
Вряд ли можно отстраниться и не быть втянутым в повествование перверта. В сцене психоаналитической сессии это будет выглядеть так, что «перверт не преминет бросить вызов аналитику как «субъекту-якобы-знающему». Последний будет заперт на этом месте как обыкновенный морализатор и простой вуайерист», – считает Абдельуахед.
Через изучение своего контрепереноса в рамках клинического случая, Абдельуахед так описывает характеристики речи клиента- перверта: «Я был, по сути, редуцирован до простого зрителя извращенных сцен. Более того, речь клиента, описывающая эту импульсивную «мешанину», будучи вязкой и липкой, поглощала без остатка расстояние. Клейкость этой речи касалась меня своей липкой сущностью. И её тактильность не только атаковала мою способность мыслить, но уничтожила и дистанцию, и границы. Осязаемость этой речи, аннулирующая любой разрыв, разрушала то, что определяет речь как речь. Речь его была свободна от власти запрета, запрета касаться. Тогда как «прикосновение, — писал Фрейд, — это начало любой попытки завладеть человеком или предметом с целью подчинения, чтобы извлечь из него особые и личные выгоды»[15].
А что чувствовали вы, читая Лолиту?
Продолжаю цитировать «Тактильность речи»: «Когда сцена завершается, мы вновь обнаруживаем рассказ или рассуждение. Такое рассуждение, по-видимому, структурировано и разумно, оно полностью сливается с энергией порока, криминальная контаминация которого затрагивает все стили дискурса, «нарратив, лирику, мораль, максимы, мифологические материи». Речь становится таким образом единственной драмой. Речь становится прорывом к «сгустку инцеста, т. е. к смыслу». Язык влечет за собой историю любви и пола, но есть различные способы приблизиться к ней. В речи перверта сексуальность оказывается изгнанной, аннулированной. Поскольку сексуальность идет рука об руку с принятием кастрации. Последнее, по определению, негатив (le négatif), утверждающий речь как речь.
Лингвистическая сущность человека, как пишет Вальтер Беньямин, состоит в том, что он именует вещи. «Это значит определять все другие вещи, о которых говорят люди … что свойственно духовной сущности». Эта духовная сущность связана с работой именования. В самом деле, имя – это то, что выделяет форму из первичного хаоса, из запутанной невнятности, из смутной недиффернцированности. В имени, духовной сущности, которая передается – «есть речь», пишет Вальтер Бенжамин. Эта речь становится номинативной с момента, когда она принимает негатив, являющийся основой и фундаментом. Речь номинативна, когда она поддержана разделением, отсутствием и нехваткой. Приходя на место пустоты рта, речь создает расстояние, которое основывает ее как номинативную. Именно в глубине отсутствия рождается язык.
Таким образом, руководствуясь желанием, основанном на присутствии, перверт совершает насильственный акт в отношении языка. В перверсии нет форклюзии (отбрасывания) – отбрасывания субъектом возможности символического восполнения факта кастрации.), нет также и вытеснения, но есть непризнание, лежащее в сердце языковой структуры. Ж. Делёз прав в том, что модель поведения перверта следует искать, скорее, в «анархических учреждениях». И какая анархия сильнее чем та, которая создает из языка (управляемым законом) постоянную революцию «не-языка»? Анархист, перверт – насколько он является господином языка? Его цинизм сталкивается с тем, что даже если человек является повелителем природы, поскольку он именует вещи, он вовсе не является повелителем языка».
Какое сделал я дурное дело
и я ли развратитель и злодей.
я, заставляющий мечтать мир целый
о бедной девочке моей.
О, знаю я, меня боятся люди,
и жгут таких, как я, за волшебство,
и, как от яда в полом изумруде,
мрут от искусства моего.
«Какое сделал я дурное дело», Набоков В.В. 1959, Сан-Ремо
Набоков так говорил о своей «Лолите»: «Я считаю этот роман своей лучшей английской вещью, и хотя в теме её и в ситуациях несомненно присутствует чувственность, это произведение чистого искусства и безудержного веселья».
Литературоведы давно уже пишут, что «все», или почти все, сказанное Набоковым открытым текстом, «надо… понимать наоборот».
Со-доклад на панельной дискуссии IV конференции УКПП «Клинический и прикладной психоанализ».
Колесник Наталия